На главную страницуМихаил Делягин
На главную страницуОбратная связь
новости
позиция
статьи и интервью
делягина цитируют
анонсы
другие о делягине
биография
книги
галерея
афоризмы
другие сайты делягина

Подписка на рассылку новостей
ОПРОС
Надо ли ввести визы для граждан государств Средней Азии, не ставших членами Евразийского Союза (то есть не желающих интеграции с Россией)?:
Результаты

АРХИВ
2017
2016
2015
2014
2013
2012
2011
2010
2009
2008
2007
2006
2005
2004
2003
2002
2001
2000
1999
1998
1997





Главная   >  Делягина цитируют

Похвальное слово взятке

2008.11.13 , Новая газета , просмотров 471

Похвальное слово взятке


Власть в России считает, что и в честности надо знать меру, а иной бессребреник искренне верит, что дело сдвинулось бы — было б, что «дать»


Император Николай I как-то высказался относительно двоих своих губернаторов, ковенского и киевского, единственных, кто, по его точным сведениям, не брал взяток:

«Что не берет взяток Фундуклей — это понятно, потому что он очень богат, ну а если не берет их Радищев, значит, он чересчур уж честен».

Запомним не совсем одобрительное «чересчур». Мол, даже и в честности надо знать меру.

Что до Александра Александровича Радищева, отчего бы не предположить голос крови и пример героического отца, автора «Путешествия из Петербурга в Москву»? Что же касается Фундуклея, то он — да! — не брал. Зато — давал.

До той поры, как он был поставлен во главе Киевской губернии, полиция аккуратно получала от него, как от всякого помещика, дань. Но когда он сам стал властью, то приказал управляющему оставить, как было. Ибо (логика!) если богатые землевладельцы не станут платить полиции, та немедля начнет брать с воров.

Между прочим, и сам николаевский министр юстиции Виктор Панин однажды — это не значит единожды — дал сторублевку подчиненному, оказавшись перед ним в роли частного просителя и решив не отступать от общепринятых правил.

То есть что же выходит? Взятка — как двигатель дела, осознаваемая в качестве такового даже иными бессребрениками.

Парадокс российской реальности? Но вот вам нечто еще парадоксальнее и вдобавок свежее.

Из проницательных, как всегда, наблюдений Михаила Делягина («Новая», № 70): «…Полное нежелание представителей государства что-либо делать. Даже и взятку некому давать, потому что взятки берут только у людей более богатых, чем вы. Вы просто никому не нужны».

То есть на этот раз получается: взятка (в нарушение заведенных порядков) перестала быть помянутым двигателем? Ведь так? Первичным стало само по себе нежелание «что-либо делать»?

Да, разумеется, первым бросается в глаза пренебрежение к малым деньгам, свидетельствующее, насколько зажрались. Но, возможно, тут и само по себе упоение властью. (Любого уровня, не слишком высокого — в особенности; это зафиксировал еще Зощенко с его кассирами и управдомами, с феноменом превращения маленького человека в маленького чиновника.) Бездействие — как доказательство собственной власти. Возможность лишний раз убедить других и самому убедиться в ней. Так или иначе, безотказный, казалось, рычаг не срабатывает (ну, скажем, срабатывает не всегда). Меняются, вернее, уточняются приоритеты: корысть корыстью, но власть бюрократии к тому ж обнажает свою самоценность и самодостаточность.

Мудрю? Возможно. Но то ли еще некогда намудрил гениальный Сухово-Кобылин в драме «Дело», где в результате сложнейшей бюрократической интриги благородный помещик Муромский обобран до нитки, а обещанное решение по его делу не принято. Как, к слову заметить, вышло и с самим автором, находившимся в подозрении как убийца, — уверенно говорю: в подозрении неосновательном, сколько б на этот счет ни было версий. Тем не менее пришлось откупаться, и уж бюрократизм не лишил себя удовольствия доказать, на чьей стороне сила.

Вплоть до курьезов. Однажды Кобылин дал сенатскому чиновнику десять тысяч для удобства вручения взятки не в виде пачки купюр, но банковским билетом. И, обнадеженный, выходя, все же опросил подначального канцеляриста, двинулось ли его дело.

Оказалось: двинулось, но в направлении прямо противоположном.

Разъяренный Кобылин ворвался в кабинет обманщика и пригрозил обыском: «У меня записан нумер билета!» Но тот хладнокровно сунул полупрозрачный билет в рот и — проглотил.

«Кричите. А я велю вас вывести. Не забудьте, что здесь высшее присутственное место в империи!».

А критики еще, бывало, поругивали драматурга за чрезмерную фарсовость…

Смех смехом, но тогда-то с утверждения всевластия бюрократизма (высшее достижение Николая I) и наметился этот сбой, вскользь отмеченный современным экономистом. Разрыв между готовностью обывателя «давать», то есть его включенностью в традиционные отношения «ты —  мне, я — тебе», так сказать, «товар — деньги — товар», и соответственными обязательствами взяточника.

Не зря в том же поучительнейшем «Деле» страшен Князь (прототип — как раз граф Панин), честный бюрократ, который удовлетворяется своим могуществом и о котором можно сказать замечательными словами русского публициста середины XIX столетия: «Бюрократ считает себя как бы гражданином иной земли, даже и не в государстве, а над государством, и убеждается мало-помалу… что не он существует для нации, а нация для него».

Заметим: о взятках — ни слова. Бюрократ страшен потому, что он — бюрократ.

Стоп. Этак, глядишь, договоримся до того, что взятка как способ решать дела действительно благо. Теплее, домашнее, чем чистый бюрократизм. И договориться совсем несложно.

Еще из прошлого. В «Былом и думах» Герцен рассказывает, как приказчик владимирских имений его отца по обычаю сунулся с взяткой к новоприбывшему во Владимир флигель-адъютанту графе Эссену.

«По несчастию, — пишет Герцен, не в шутку произнося слово «несчастие», — наш граф…  был воспитан «не в отеческом законе», а в школе балтийской аристократии, учащей немецкой преданности русскому государю. («Чересчур» немецкой, а не отечественной, возможно, и тут сказал бы сам государь, а уж сухово-кобылинские персонажи, тоскующие по временам, когда и брали, да дело делали, — тем паче. — Ст. Р.) Эссен рассердился, раскричался и, что хуже всего, позвонил, вбежал письмоводитель, явились жандармы». Острог, суд.

«Благодаря глупому и безобразному закону, — комментирует Герцен, задев комментарием и нашу нынешнюю реальность (вспомним хотя бы судьбу незадачливого автомобилиста, вздумавшего «сунуть» инспектору ГИБДД, который внезапно и по приказу перестал быть мздоимцем), — одинаково наказывающему того, кто, будучи честным человеком, дает деньги чиновнику, и самого чиновника…»

Кстати: уж так получилось, что я — сам удивляюсь и почти извиняюсь — ни разу в жизни не давал взяток. Не потому, что такой хороший, не однажды хотелось, но по-дурацки стеснялся. Но уж если бы — фантазирую — у меня оказался сын призывного возраста, тогда… У-у-у! Одного пугаюсь гипотетически, сострадая реальным матерям, надеющимся уберечь сыновей от мясорубки, — чтоб воображаемый военком или кто там еще не был «чересчур честен».

…Не пора ли очнуться? Что я всем этим хочу сказать?

Только то — сознаю, немногое, — что борьба с коррупцией, говоря по-русски, со взяткой и взяточниками, объявленная в очередной (в который?) раз, в принципе ничего не изменит, даже если допустить ее полную искренность со стороны власти. Как ничего не изменила кампания по борьбе с «оборотнями в погонах», — ну, может, опять позлорадствуем, увидав за решеткой особо ретивых.

Ключевая фраза новой программы: «Статус госслужащего должен быть повышен», но «служащий» сам его повысил донельзя. Доверив самоуважение классического российского бюрократа в его превосходстве над всеми иными (нами), находящимися в такой зависимости от него, что, вспомним, и приношение не всегда пересиливает «нежелание что-либо делать». То есть замечать со своих высот («даже и не в государстве, а над государством») само наше существование.

Можно ли сравнить этот самый статус тех, кто сам ничего не производит, со статусом и самоуважением, допустим, академика Гинзбурга? Прозаика Искандера? Поэта Чухонцева? Математика Перельмана? (Уж не вспомнить ли Сахарова, Окуджаву, Лихачева, Аверинцева?) Сравнение выдержит разве что статус — и стиль жизни — поп-звезд.

Статус должен быть не повышен (куда еще?) и не понижен (хотелось бы, но…). Он должен быть наконец определен (корень: «предел»). Пусть с самой высокой зарплатой, хотя, конечно, смешно полагать, будто она усмирит жажду обогащаться больше и больше. С четким пониманием собственной функциональности, что в нормальных условиях дает нормальному члену общества необходимое чувство достоинства. В строгом осознании своего важного, однако не наивысшего же места в общественной и¬ерархии…

Но, Боже, даже если все это в самом деле произойдет, сколько уйдет десятилетий!

Станислав Рассадин
обозреватель «Новой»

Rambler's Top100 Яндекс.Метрика
Михаил Делягин © 2004-2015